Автобиография А.Н. Толстого

Материал из ТолВИКИ
(Различия между версиями)
Перейти к: навигация, поиск
 
(не показаны 2 промежуточные версии 1 участника)
Строка 1: Строка 1:
А. Н.  ТОЛСТОЙ Краткая автобиография
+
Я вырос на степном хуторе верстах в девяноста от Самары. Мой отец Николай Александрович Толстой — самарский помещик. Мать моя Александра Леонтьевна, урожденная Тургенева, двоюродная внучка Николая Ивановича Тургенева, ушла от моего отца, беременная мною. Ее второй муж, мой вотчим, Алексей Аполлонович Бостром был в то время членом земской управы и г. Николаевске (ныне Пугачевск).
 
+
Я вырос на степном хуторе верстах в девяноста от Самары. Мой отец Ни¬колай Александрович Толстой — самарский помещик. Мать моя Александра Леонтьевна, урожденная Тургенева, двоюродная внучка Николая Ивановича Тургенева, ушла от моего отца, беременная мною. Ее второй муж, мой вотчим, Алексей Аполлонович Бостром был в то время членом земской управы и г. Николаевске (ныне Пугачевск).
+
  
 
Моя мать, уходя, оставила троих маленьких детей — Александра, Мстиславa и дочь Елизавету. Уходила она на тяжелую жизнь, — приходилось дорывать все связи не только в том дворянском обществе, которое ее окружало, но и семейные. Уход от мужа был преступлением, падением, она из порядочной женщины становилась в глазах общества женщиной неприличного поведения. Так на это смотрели все, включая ее отца Леонтия Борисовича Тургенева и мать Екатерину Александровну.
 
Моя мать, уходя, оставила троих маленьких детей — Александра, Мстиславa и дочь Елизавету. Уходила она на тяжелую жизнь, — приходилось дорывать все связи не только в том дворянском обществе, которое ее окружало, но и семейные. Уход от мужа был преступлением, падением, она из порядочной женщины становилась в глазах общества женщиной неприличного поведения. Так на это смотрели все, включая ее отца Леонтия Борисовича Тургенева и мать Екатерину Александровну.
  
Не только большое чувство к А. А. Вострому заставило ее решиться па та¬кой трудный шаг в жизни, — моя мать была образованным для того времени? человеком и писательницей   (роман «Неугомонное сердце»  и повести  «Захо¬лустье», впоследствии ряд детских книг, из  которых  наиболее  популярная. «Подружка»).  Самарское  общество восьмидесятых годов — до  того  времени, когда в Самаре появились сосланные марксисты, — представляло одну из са¬мых угнетающих картин  человеческого  свинства.  Богатые купцы-мукомолы,. купцы-скупщики дворянских  имений, изнывающие от безделья и скуки, ра¬зоряющиеся помещик и - «степняки» и -общий фон — мещане, так ярко и с та¬кой ненавистью изображенные Горьким...
+
Не только большое чувство к А. А. Вострому заставило ее решиться па та¬кой трудный шаг в жизни, — моя мать была образованным для того времени? человеком и писательницей (роман «Неугомонное сердце»  и повести  «Захолустье», впоследствии ряд детских книг, из  которых  наиболее  популярная. «Подружка»).  Самарское  общество восьмидесятых годов — до  того  времени, когда в Самаре появились сосланные марксисты, — представляло одну из самых угнетающих картин  человеческого  свинства.  Богатые купцы-мукомолы,. купцы-скупщики дворянских  имений, изнывающие от безделья и скуки, разоряющиеся помещик и - «степняки» и - общий фон — мещане, так ярко и с такой ненавистью изображенные Горьким...
  
Люди спивались и свинели в этом страшном, пыльном, некрасивом городе, окруженном мещанскими слободами... Когда там появился мелкопоместный по¬мещик — Алексей Аполлонович Востром, молодой красавец, либерал, читатель книг, человек с «запросами», — перед моей матерью встал вопрос жизни и смерти: разлагаться в свинском болоте или уйти к высокой духовной и чис¬той жизни. И она ушла к новому мужу, к новой жизни — в Николаевск. Там моей мамой были написаны две повести «Захолустье».
+
Люди спивались и свинели в этом страшном, пыльном, некрасивом городе, окруженном мещанскими слободами... Когда там появился мелкопоместный помещик — Алексей Аполлонович Востром, молодой красавец, либерал, читатель книг, человек с «запросами», — перед моей матерью встал вопрос жизни и смерти: разлагаться в свинском болоте или уйти к высокой духовной и чистой жизни. И она ушла к новому мужу, к новой жизни — в Николаевск. Там моей мамой были написаны две повести «Захолустье».
  
Алексей Аполлонович, либерал и наследник «шестидесятников» (это поня¬тие «шестидесятники» у нас в доме всегда произносилось, как священное, как самое высшее), не мог ужиться со степными помещиками в Николаевске, не был переизбран в управу и вернулся с моей мамой и мной (двухлетним ре¬бенком) на свой хутор Сосновку.
+
Алексей Аполлонович, либерал и наследник «шестидесятников» (это понятие «шестидесятники» у нас в доме всегда произносилось, как священное, как самое высшее), не мог ужиться со степными помещиками в Николаевске, не был переизбран в управу и вернулся с моей мамой и мной (двухлетним ребенком) на свой хутор Сосновку.
  
 
Там прошло мое детство. Сад. Пруды, окруженные ветлами и заросшие камышом. Степная речонка Чагра. Товарищи — деревенские ребята. Верховые лошади. Ковыльные степи, где лишь курганы нарушали однообразную линию горизонта... Смены времен года, как огромные и всегда новые события. Все это и в особенности то, что я рос один, развивало мою мечтательность...
 
Там прошло мое детство. Сад. Пруды, окруженные ветлами и заросшие камышом. Степная речонка Чагра. Товарищи — деревенские ребята. Верховые лошади. Ковыльные степи, где лишь курганы нарушали однообразную линию горизонта... Смены времен года, как огромные и всегда новые события. Все это и в особенности то, что я рос один, развивало мою мечтательность...
  
Когда наступала зима и сад и дом заваливало снегами, по ночам разда¬вался волчий вой. Когда ветер заводил песни в печных трубах в столовой, бедно обставленной штукатуренной комнате, зажигалась висячая лампа над круг¬лым столом и вотчим обычно читал вслух Некрасова, Льва Толстого, Тургене¬ва или что-нибудь из свежей книжки «Вестника Европы»...
+
Когда наступала зима и сад и дом заваливало снегами, по ночам раздавался волчий вой. Когда ветер заводил песни в печных трубах в столовой, бедно обставленной штукатуренной комнате, зажигалась висячая лампа над круглым столом и вотчим обычно читал вслух Некрасова, Льва Толстого, Тургенева или что-нибудь из свежей книжки «Вестника Европы»...
  
 
Моя мать, слушая, вязала чулок. Я рисовал или раскрашивал... Никакие случайности не могли потревожить тишину этих вечеров в старом деревянном доме, где пахло жаром штукатуренных печей, топившихся кизяком или соло¬мой, и где по темным комнатам нужно было идти со свечой...
 
Моя мать, слушая, вязала чулок. Я рисовал или раскрашивал... Никакие случайности не могли потревожить тишину этих вечеров в старом деревянном доме, где пахло жаром штукатуренных печей, топившихся кизяком или соло¬мой, и где по темным комнатам нужно было идти со свечой...
  
Детских книг я почти не читал, должно быть, у меня их и не было. Лю¬бимым писателем был Тургенев. Я начал его слушать в зимние вечера лет с семи. Потом — Лев Толстой, Некрасов, Пушкин. (К Достоевскому у нас отно¬сились с некоторым страхом, как «жестокому» писателю.)
+
Детских книг я почти не читал, должно быть, у меня их и не было. Лю¬бимым писателем был Тургенев. Я начал его слушать в зимние вечера лет с семи. Потом — Лев Толстой, Некрасов, Пушкин. (К Достоевскому у нас относились с некоторым страхом, как «жестокому» писателю.)
  
 
Вотчим был воинствующим атеистом и материалистом. Он читал Бок ля, Спенсера, Огюста Конта и более всего на свете любил принципиальные споры. Это не мешало ему держать рабочих в полуразвалившейся людской с гнилым полом и таким множеством тараканов, что стены в ней шевелились, и кормить «людей» тухлой солониной.
 
Вотчим был воинствующим атеистом и материалистом. Он читал Бок ля, Спенсера, Огюста Конта и более всего на свете любил принципиальные споры. Это не мешало ему держать рабочих в полуразвалившейся людской с гнилым полом и таким множеством тараканов, что стены в ней шевелились, и кормить «людей» тухлой солониной.
Строка 23: Строка 21:
 
Позднее, когда в Самару были сосланы марксисты, вотчим перезнакомился с ними и вел горячие дебаты, но «Капитала» не осилил и остался в общем при Конте и английских экономистах.
 
Позднее, когда в Самару были сосланы марксисты, вотчим перезнакомился с ними и вел горячие дебаты, но «Капитала» не осилил и остался в общем при Конте и английских экономистах.
  
Матушка была тоже атеисткой, но, мне кажется, больше из принци¬пиальности, чем по существу. Матушка боялась смерти, любила помечтать и много писала. Но вотчим слишком жестоко гнул ее в сторону «идейности», и в ее пьесах, которые никогда не увидели сцены, учителя, деревенские акушерки и земские деятели произносили уж слишком «программные» мо¬нологи.
+
Матушка была тоже атеисткой, но, мне кажется, больше из принци¬пиальности, чем по существу. Матушка боялась смерти, любила помечтать и много писала. Но вотчим слишком жестоко гнул ее в сторону «идейности», и в ее пьесах, которые никогда не увидели сцены, учителя, деревенские акушерки и земские деятели произносили уж слишком «программные» монологи.
  
Лет с десяти я начал много читать — все тех же классиков. А года через три, когда меня с трудом (так как на вступительных экзаменах я получил почти круглую «двойку») поместили в сызранское реальное училище, я до¬брался в городской библиотеке до Жюля Верна, Фенимора Купера, Майн Рида и глотал их с упоением, хотя матушка и вотчим не одобрительно называли эта книжки дребеденью.
+
Лет с десяти я начал много читать — все тех же классиков. А года через три, когда меня с трудом (так как на вступительных экзаменах я получил почти круглую «двойку») поместили в сызранское реальное училище, я добрался в городской библиотеке до Жюля Верна, Фенимора Купера, Майн Рида и глотал их с упоением, хотя матушка и вотчим не одобрительно называли эта книжки дребеденью.
  
 
До поступления в сызранское реальное училище я учился дома: вотчим пз Самары привез учителя, семинариста Аркадии Ивановича Словоохотова, рябого, рыжего, как огонь, отличного человека, с которым мы жили душа в душу, по науками занимались без перегрузки. Словоохотова сменил один из высланных марксистов. Он прожил у пас зиму, скучал, занимаясь со много ал¬геброй, па принципиальные споры с вотчимом не слишком поддавался и весной уехал.
 
До поступления в сызранское реальное училище я учился дома: вотчим пз Самары привез учителя, семинариста Аркадии Ивановича Словоохотова, рябого, рыжего, как огонь, отличного человека, с которым мы жили душа в душу, по науками занимались без перегрузки. Словоохотова сменил один из высланных марксистов. Он прожил у пас зиму, скучал, занимаясь со много ал¬геброй, па принципиальные споры с вотчимом не слишком поддавался и весной уехал.
  
В одну из зим, — мне было лет десять, — матушка посоветовала мне напи¬сать рассказ. Она очень хотела, чтобы я стал писателем. Много вечеров я кор¬пел над приключениями мальчика Степки... Я ничего не помню из этого рас¬сказа, кроме того, что снег под луной блестел, мне это понравилось. Рассказ про Степку вышел, очевидно, неудачным, — матушка меня больше не принуж¬дала к творчеству.
+
В одну из зим, — мне было лет десять, — матушка посоветовала мне напи¬сать рассказ. Она очень хотела, чтобы я стал писателем. Много вечеров я кор¬пел над приключениями мальчика Степки... Я ничего не помню из этого рассказа, кроме того, что снег под луной блестел, мне это понравилось. Рассказ про Степку вышел, очевидно, неудачным, — матушка меня больше не принуждала к творчеству.
  
До тринадцати лет, до поступления в реальное училище, я жил созерца¬тельно-мечтательной жизнью. Конечно, это не мешало мне целыми днями про¬падать на сенокосе, на жнивье, на молотьбе, па реке с деревенскими мальчи¬ками, зимою ходить к знакомым крестьянам слушать сказки, побасенки, песни, играть в карты: в носы, в короли, в СБОИ козыри, играть в бабки, па сугробах драться стенка па стенку, наряжаться на святках, скакать на необъезженных лошадях без узды и седла и т. д.
+
До тринадцати лет, до поступления в реальное училище, я жил созерцательно-мечтательной жизнью. Конечно, это не мешало мне целыми днями про¬падать на сенокосе, на жнивье, на молотьбе, па реке с деревенскими мальчиками, зимою ходить к знакомым крестьянам слушать сказки, побасенки, песни, играть в карты: в носы, в короли, в СБОИ козыри, играть в бабки, па сугробах драться стенка па стенку, наряжаться на святках, скакать на необъезженных лошадях без узды и седла и т. д.
  
 
Глубокое впечатление, живущее во мне и но сей день, оставили три го¬лодных года, с 1891-го по 1893-й. Земля тогда лежала растрескавшаяся, зелень преждевременно увядала и облетала. Поля стояли желтыми, сожженными. На горизонте лежал тусклый вал мглы, сжигавшей все.
 
Глубокое впечатление, живущее во мне и но сей день, оставили три го¬лодных года, с 1891-го по 1893-й. Земля тогда лежала растрескавшаяся, зелень преждевременно увядала и облетала. Поля стояли желтыми, сожженными. На горизонте лежал тусклый вал мглы, сжигавшей все.
  
В деревнях крыши изб были оголены, солому с них скормили скотине, уцелевший истощенный скот подвязывался подпругами к перекладинам {к по¬ветам)... В эти годы имение вотчима едва уцелело. И все же через несколько лет ему пришлось его продать... Вся Самарская губерния отходила к земель¬ному магнату Шехобалову, скупившему все дворянские земли и бравшему с крестьян цепы за годовую аренду, какие ему заблагорассуживались.
+
В деревнях крыши изб были оголены, солому с них скормили скотине, уцелевший истощенный скот подвязывался подпругами к перекладинам {к поветам)... В эти годы имение вотчима едва уцелело. И все же через несколько лет ему пришлось его продать... Вся Самарская губерния отходила к земельному магнату Шехобалову, скупившему все дворянские земли и бравшему с крестьян цепы за годовую аренду, какие ему заблагорассуживались.
  
В 1897 году мы навсегда покинули Сосновку, купленную «почтарем» — ку¬лаком, знаменитым тем. что он начал свое кулацкое благосостояние, ловко ограбив почту и спрятав на десять лет (до срока давности) ограбленные день¬ги. Мы переехали в Самару, в собственный дом на Саратовской улице, куплен¬ный вотчимом на остатки от уплаты долгов по закладным и векселям.
+
В 1897 году мы навсегда покинули Сосновку, купленную «почтарем» — кулаком, знаменитым тем, что он начал свое кулацкое благосостояние, ловко ограбив почту и спрятав на десять лет (до срока давности) ограбленные деньги. Мы переехали в Самару, в собственный дом на Саратовской улице, купленный вотчимом на остатки от уплаты долгов по закладным и векселям.
  
 
В 1901 году я окончил реальное училище в Самаре и поехал в Петербург, чтобы готовиться к конкурсным экзаменам. Я поступил в подготовительную школу к С. Войтияскому (в Териоках). Сдал конкурсный экзамен в Технологический институт и поступил на механическое отделение.
 
В 1901 году я окончил реальное училище в Самаре и поехал в Петербург, чтобы готовиться к конкурсным экзаменам. Я поступил в подготовительную школу к С. Войтияскому (в Териоках). Сдал конкурсный экзамен в Технологический институт и поступил на механическое отделение.
  
Первые литературные опыты я отношу к шестнадцатилетнему возрасту,— это были стихи — беспомощное подражание Некрасову и Надсону. Не могу вспомнить, что меня побуждало к их писанию — должно быть беспредметная мечтательность, не находившая формы. Стишки были серые, и я бросил кор¬петь над ними.
+
Первые литературные опыты я отношу к шестнадцатилетнему возрасту,— это были стихи — беспомощное подражание Некрасову и Надсону. Не могу вспомнить, что меня побуждало к их писанию — должно быть беспредметная мечтательность, не находившая формы. Стишки были серые, и я бросил корпеть над ними.
  
 
Но все же меня снова и снова тянуло к какому-то не оформленному еще процессу созидания. Я любил тетради, чернила, перья... Уже будучи студентом, неоднократно возвращался к опытам писания, по это были начала чего-то, не могущего ни оформиться, ни завершиться...
 
Но все же меня снова и снова тянуло к какому-то не оформленному еще процессу созидания. Я любил тетради, чернила, перья... Уже будучи студентом, неоднократно возвращался к опытам писания, по это были начала чего-то, не могущего ни оформиться, ни завершиться...
  
Я рано женился - девятнадцати лет, - на студентке-медичке, и мы прожи¬ли вместе обычной студенческой рабочей жизнью до конца 1906 года. Как все, я участвовал в студенческих волнениях и забастовках, состоял в социал-демократической фракции и в столовой комиссии Технологического института. В 1003 году у Казанского собора во время демонстрации едва не был убит бро¬шенным булыжником, — меня спасла книга, засунутая па груди   за  шинель.
+
Я рано женился - девятнадцати лет, - на студентке-медичке, и мы прожили вместе обычной студенческой рабочей жизнью до конца 1906 года. Как все, я участвовал в студенческих волнениях и забастовках, состоял в социал-демократической фракции и в столовой комиссии Технологического института. В 1903 году у Казанского собора во время демонстрации едва не был убит брошенным булыжником, — меня спасла книга, засунутая па груди за  шинель.
  
Когда были закрыты высшие учебные заведения, в 1905 году, я уехал в Дрезден, где в Политехникуме пробыл один год. Там снова начал писать сти¬хи, — это были и революционные (какие писал тогда Тан-Богораз и даже мо¬лодой Бальмонт), и лирические опыты. Летом 1900 года, вернувшись в Самару, я показал их моей матери. Она с грустью сказала, что все это очень серо. Тет¬ради этой не сохранилось.
+
Когда были закрыты высшие учебные заведения, в 1905 году, я уехал в Дрезден, где в Политехникуме пробыл один год. Там снова начал писать стихи, — это были и революционные (какие писал тогда Тан-Богораз и даже молодой Бальмонт), и лирические опыты. Летом 1900 года, вернувшись в Самару, я показал их моей матери. Она с грустью сказала, что все это очень серо. Тетради этой не сохранилось.
  
 
Каждой эпохе соответствует своя форма, в которую укладываются думы, ощущения и страсти. Этой новой формы у меня по было, создать ее я еще не умел.
 
Каждой эпохе соответствует своя форма, в которую укладываются думы, ощущения и страсти. Этой новой формы у меня по было, создать ее я еще не умел.
Строка 53: Строка 51:
 
Летом 1906 года умерла от менингита моя мать Александра Леонтьевна. Я уехал в Петербург, чтобы продолжать учение в Технологическом институте.
 
Летом 1906 года умерла от менингита моя мать Александра Леонтьевна. Я уехал в Петербург, чтобы продолжать учение в Технологическом институте.
  
Начиналась эпоха реакции, и с нею вместе на сцену к огням рампы вы¬ходят символисты.
+
Начиналась эпоха реакции, и с нею вместе на сцену к огням рампы выходят символисты.
  
С их творчеством - Вячеслав Иванов, Бальмонт, Белый - впервые меня познакомил чиновник министерства путей сообщения и яхтсмен Констан¬тин Петрович Фан дер Флит, чудак и фантазер. По ночам у себя в мансарде на Васильевском острове, при свете керосиновой лампы, оп читал мне стихи символистов и говорил о них с неподражаемым жаром фантазии.
+
С их творчеством - Вячеслав Иванов, Бальмонт, Белый - впервые меня познакомил чиновник министерства путей сообщения и яхтсмен Константин Петрович Фан дер Флит, чудак и фантазер. По ночам у себя в мансарде на Васильевском острове, при свете керосиновой лампы, оп читал мне стихи символистов и говорил о них с неподражаемым жаром фантазии.
  
Тогда же, - весною 1907 года, - я написал первую книжку «декадентских» стихов. Это была подражательная, наивная и плохая книжка. Но сто для са¬мого себя и я проложил путь к осознанию современной формы поэзии. Уже через год была написана вторая книжка стихов — «За синими реками». От нее я не отказываюсь и по сей день. «За синими реками» — это результат мо¬его первого знакомства с русским фольклором, русским народным творчеством.
+
Тогда же, - весною 1907 года, - я написал первую книжку «декадентских» стихов. Это была подражательная, наивная и плохая книжка. Но сто для са¬мого себя и я проложил путь к осознанию современной формы поэзии. Уже через год была написана вторая книжка стихов — «За синими реками». От нее я не отказываюсь и по сей день. «За синими реками» — это результат моего первого знакомства с русским фольклором, русским народным творчеством.
  
 
Тогда же я начал свои первые опыты прозы - «Сорочьи сказки». В них я пытался в сказочной форме выразить свои детские впечатления. По более совершенно это удалось мне сделать много пет спустя в повести «Детство Ни¬киты».
 
Тогда же я начал свои первые опыты прозы - «Сорочьи сказки». В них я пытался в сказочной форме выразить свои детские впечатления. По более совершенно это удалось мне сделать много пет спустя в повести «Детство Ни¬киты».
Строка 65: Строка 63:
 
Осень 1909 года я написал первую повесть «Неделя в Тургеневе» — одну из тех, которые впоследствии вошли в книгу «Заволжье», а еще позднее — расширенный том «Под старыми липами», — книгу об эпигонах дворянского быта топ части помещиков, которые перемалывались новыми земельными магнатами — Шехобаловыми. Крепко сидящее на земле дворянство, — перешедшее к интенсивным формам хозяйства,— в моей книжке не затронуто, я не знал его.
 
Осень 1909 года я написал первую повесть «Неделя в Тургеневе» — одну из тех, которые впоследствии вошли в книгу «Заволжье», а еще позднее — расширенный том «Под старыми липами», — книгу об эпигонах дворянского быта топ части помещиков, которые перемалывались новыми земельными магнатами — Шехобаловыми. Крепко сидящее на земле дворянство, — перешедшее к интенсивным формам хозяйства,— в моей книжке не затронуто, я не знал его.
  
Затем следуют два романа: «Хромой барин» и «Чудаки», на этом оканчи¬вается мой первый период повествовательного искусства, связанный с той сре¬дой, которая окружала меня в юности.
+
Затем следуют два романа: «Хромой барин» и «Чудаки», на этом оканчи¬вается мой первый период повествовательного искусства, связанный с той средой, которая окружала меня в юности.
  
Я исчерпал тему воспоминаний и вплотную подошел к современности. И тут я потерпел крах. Повести и рассказы о современности были неудачны, не типичны. Теперь я понимаю причину этого. Я продолжал жить в кругу сим¬волистов, реакционное искусство которых не принимало современности, бурно и грозно закипавшей навстречу революции.
+
Я исчерпал тему воспоминаний и вплотную подошел к современности. И тут я потерпел крах. Повести и рассказы о современности были неудачны, не типичны. Теперь я понимаю причину этого. Я продолжал жить в кругу символистов, реакционное искусство которых не принимало современности, бурно и грозно закипавшей навстречу революции.
  
Символисты уходили в абстракцию, в мистику, рассаживались по «баш¬ням из слоновой кости», где намеревались переждать то, что надвигалось.
+
Символисты уходили в абстракцию, в мистику, рассаживались по «башням из слоновой кости», где намеревались переждать то, что надвигалось.
  
Я любил жизнь, всем своим темпераментом противился абстракции, идеа¬листическим мировоззрениям. То, что мне было полезно в 1910 году, вредило и тормозило в 1913-м.
+
Я любил жизнь, всем своим темпераментом противился абстракции, идеалистическим мировоззрениям. То, что мне было полезно в 1910 году, вредило и тормозило в 1913-м.
  
Я отлично понимал, что так быть дальше нельзя. Я всегда много работал, теперь работал еще упорнее, но результаты были плачевны: я не видел под¬линной жизни страны и народа.
+
Я отлично понимал, что так быть дальше нельзя. Я всегда много работал, теперь работал еще упорнее, но результаты были плачевны: я не видел подлинной жизни страны и народа.
  
 
Началась война. Как военный корреспондент («Русские ведомости») я был на фронтах, был в Англии и Франции (1916 г.). Книгу очерков о войне я давно уже не переиздаю: царская цензура не позволила мне во всю силу сказать то, что я увидел и перечувствовал. Лишь несколько рассказов того времени вошло в собрание моих сочинений.
 
Началась война. Как военный корреспондент («Русские ведомости») я был на фронтах, был в Англии и Франции (1916 г.). Книгу очерков о войне я давно уже не переиздаю: царская цензура не позволила мне во всю силу сказать то, что я увидел и перечувствовал. Лишь несколько рассказов того времени вошло в собрание моих сочинений.
  
Но я увидел подлинную жизнь, я принял в ней участие, содрав с себя на¬глухо застегнутый, черный сюртук символистов. Я увидел русский народ.
+
Но я увидел подлинную жизнь, я принял в ней участие, содрав с себя наглухо застегнутый, черный сюртук символистов. Я увидел русский народ.
  
С первых же месяцев февральской революции я обратился к теме Петра Великого. Должно быть, скорее инстинктом художника, чем сознательно, я искал в этой теме разгадки русского народа и русской государственности. В но¬вой работе мне много помог покойный историк В.В. Каллаш. Он познакомил меня и архивами, с актами Тайной канцелярии и Преображенского приказа, так называемыми делами «Слова и дела». Передо мной во всем блеске, во всей гениальной силе раскрылось сокровище русского языка. Я, наконец, понял тай¬ну построения художественной фразы: ее форма обусловлена внутренним со¬стоянием рассказчика, повествователя, за которым следует движение, жест и, наконец, глагол, речь, где выбор слов и расстановка их адекватны жесту.
+
С первых же месяцев февральской революции я обратился к теме Петра Великого. Должно быть, скорее инстинктом художника, чем сознательно, я искал в этой теме разгадки русского народа и русской государственности. В новой работе мне много помог покойный историк В.В. Каллаш. Он познакомил меня и архивами, с актами Тайной канцелярии и Преображенского приказа, так называемыми делами «Слова и дела». Передо мной во всем блеске, во всей гениальной силе раскрылось сокровище русского языка. Я, наконец, понял тайну построения художественной фразы: ее форма обусловлена внутренним состоянием рассказчика, повествователя, за которым следует движение, жест и, наконец, глагол, речь, где выбор слов и расстановка их адекватны жесту.
  
К первым дням войны я отношу начало моей театральной работы как дра¬матурга. До этого — в 1913 году — я написал и поставил в Московском Малой театре комедию «Насильники»... Она вызвала страстную реакцию части зри¬телей и вскоре была запрещена директором императорских театров.
+
К первым дням войны я отношу начало моей театральной работы как драматурга. До этого — в 1913 году — я написал и поставил в Московском Малой театре комедию «Насильники»... Она вызвала страстную реакцию части зрителей и вскоре была запрещена директором императорских театров.
  
С четырнадцатого по семнадцатый годы я написал и поставил пять коме¬дий: «Выстрел», «Нечистая сила», «Касатка», «Ракета» и «Горький цвет».
+
С четырнадцатого по семнадцатый годы я написал и поставил пять комедий: «Выстрел», «Нечистая сила», «Касатка», «Ракета» и «Горький цвет».
  
С Октябрьской революции я снова возвращаюсь к прозе и осуществляю первый набросок: «День Петра», пишу повесть «Милосердия!», являющуюся первым опытом критики российской либеральной интеллигенции в свете ок¬тябрьского зарева.
+
С Октябрьской революции я снова возвращаюсь к прозе и осуществляю первый набросок: «День Петра», пишу повесть «Милосердия!», являющуюся первым опытом критики российской либеральной интеллигенции в свете октябрьского зарева.
  
 
Осенью восемнадцатого года я с семьей уезжаю на Украину, зимую в Одессе, где пишу комедию «Любовь — книга золотая» и повесть «Калиостро». Из Одессы уезжаю вместе с семьей в Париж. И там, в июле 1919 года, начинаю эпопею «Хождение по мукам».
 
Осенью восемнадцатого года я с семьей уезжаю на Украину, зимую в Одессе, где пишу комедию «Любовь — книга золотая» и повесть «Калиостро». Из Одессы уезжаю вместе с семьей в Париж. И там, в июле 1919 года, начинаю эпопею «Хождение по мукам».
Строка 91: Строка 89:
 
Жизнь в эмиграции была самым тяжелым периодом моей жизни. Там я понял, что значит быть парием, человеком, оторванным от родины, невесомым, бесплодным, ненужным никому, пи при каких обстоятельствах.
 
Жизнь в эмиграции была самым тяжелым периодом моей жизни. Там я понял, что значит быть парием, человеком, оторванным от родины, невесомым, бесплодным, ненужным никому, пи при каких обстоятельствах.
  
Я с жаром писал роман «Хождение по мукам» (первая часть «Сестры»), по¬весть «Детство Никиты» и начал большую работу, затянувшуюся на несколько лет: переработку заново всего ценного, что было мной до сих пор написано...
+
Я с жаром писал роман «Хождение по мукам» (первая часть «Сестры»), повесть «Детство Никиты» и начал большую работу, затянувшуюся на несколько лет: переработку заново всего ценного, что было мной до сих пор написано...
  
 
Осенью 1921 года я перекочевал в Берлин и вошел в сменовеховскую груп¬пу «Накануне». Этим сразу же порвались все связи с писателями - эмигрантами. Бывшие друзья «надели по мне траур». В 1922 году весной в Берлин приехал из Советской России Алексей Максимович Пешков, и между нами установились дружеские отношения.
 
Осенью 1921 года я перекочевал в Берлин и вошел в сменовеховскую груп¬пу «Накануне». Этим сразу же порвались все связи с писателями - эмигрантами. Бывшие друзья «надели по мне траур». В 1922 году весной в Берлин приехал из Советской России Алексей Максимович Пешков, и между нами установились дружеские отношения.
  
За берлинский период были написаны: роман «Аэлита», повести «Черная пятница», «Убийство Антуана Риво» и «Рукопись, найденная под кроватью»— наиболее из всех этих вещей значительная по тематике. Там же я окончатель¬но доработал повесть «Детство Никиты» и «Хождение по мукам».
+
За берлинский период были написаны: роман «Аэлита», повести «Черная пятница», «Убийство Антуана Риво» и «Рукопись, найденная под кроватью» — наиболее из всех этих вещей значительная по тематике. Там же я окончательно доработал повесть «Детство Никиты» и «Хождение по мукам».
  
Весной 1922 года в ответ на проклятия, сыпавшиеся из Парижа, я опубли¬ковал «Письмо Чайковскому» (перепечатанное в «Известиях») и уехал с семьей в Советскую Россию.
+
Весной 1922 года в ответ на проклятия, сыпавшиеся из Парижа, я опубликовал «Письмо Чайковскому» (перепечатанное в «Известиях») и уехал с семьей в Советскую Россию.
  
 
Началом работы по возвращении па родину были две вещи: повесть «Ибикус» и небольшая повесть «Голубые города», написанная после поездки на Украину (не считая нескольких менее значительных рассказов).
 
Началом работы по возвращении па родину были две вещи: повесть «Ибикус» и небольшая повесть «Голубые города», написанная после поездки на Украину (не считая нескольких менее значительных рассказов).
  
«Письмо Чайковскому», продиктованное любовью к родине и желанием от¬дать свои силы родине и ее строительству, было моим паспортом, неприемле¬мым для троцкистов, для леваческих групп, примыкающих к ним, и впоследст¬вии для многих из руководителей РАППа.
+
«Письмо Чайковскому», продиктованное любовью к родине и желанием отдать свои силы родине и ее строительству, было моим паспортом, неприемлемым для троцкистов, для леваческих групп, примыкающих к ним, и впоследствии для многих из руководителей РАППа.
  
 
С 1924 года я возвращаюсь к театру: комедия «Изгнание блудного беса», пьесы «Заговор императрицы» и «Азеф», театральные переработки: «Бунт машин» и «Делец» (по Газенклеверу).
 
С 1924 года я возвращаюсь к театру: комедия «Изгнание блудного беса», пьесы «Заговор императрицы» и «Азеф», театральные переработки: «Бунт машин» и «Делец» (по Газенклеверу).
Строка 109: Строка 107:
 
В 1926 году я написал роман «Гиперболоид инженера Гарина» и через год начал вторую часть «Хождения по мукам» — роман «18-й год».
 
В 1926 году я написал роман «Гиперболоид инженера Гарина» и через год начал вторую часть «Хождения по мукам» — роман «18-й год».
  
В то же время я не прекращал переделку и переработку всего ранее напи¬санного мною.
+
В то же время я не прекращал переделку и переработку всего ранее написанного мною.
  
 
В 1929 году я вернулся к теме Петра в пьесе «На дыбе», где не совсем освободился от некоторых «традиционных» тенденций и обрисовке эпохи. В 1934 году пьеса была мною коренным образом переработана (постановка Александрийского театра) и в 1937 году — в третий раз, уже окончательна (новая постановка Александрийского театра).
 
В 1929 году я вернулся к теме Петра в пьесе «На дыбе», где не совсем освободился от некоторых «традиционных» тенденций и обрисовке эпохи. В 1934 году пьеса была мною коренным образом переработана (постановка Александрийского театра) и в 1937 году — в третий раз, уже окончательна (новая постановка Александрийского театра).
Строка 115: Строка 113:
 
В 1930 году я написал первую часть романа «Петр I». Через полтора года — роман-памфлет «Черное золото», который в 1938 году был переработан мной и опубликован под названием «Эмигранты». Вторую часть «Петра» я закончил в 1934 году.
 
В 1930 году я написал первую часть романа «Петр I». Через полтора года — роман-памфлет «Черное золото», который в 1938 году был переработан мной и опубликован под названием «Эмигранты». Вторую часть «Петра» я закончил в 1934 году.
  
Обе опубликованные части «Петра» — лишь вступление к третьему рома¬ну, к работе над которым я уже приступил (осенью 1943 года).
+
Обе опубликованные части «Петра» — лишь вступление к третьему роману, к работе над которым я уже приступил (осенью 1943 года).
  
Что привело меня к эпопее «Петр I»? Неверно, что я избрал ту эпоху для проекции современности. Меня увлекало ощущение полноты «непричесанной» и творческой силы той жизни, когда с особенной яркостью раскрывался рус¬ский характер.
+
Что привело меня к эпопее «Петр I»? Неверно, что я избрал ту эпоху для проекции современности. Меня увлекало ощущение полноты «непричесанной» и творческой силы той жизни, когда с особенной яркостью раскрывался русский характер.
  
Четыре эпохи влекут меня к изображению по тем же причинам: эпоха Ивана Грозного, Петра, гражданской войны 1918—1920 годов и наша — сегодняшняя — небывалая по размаху и значительности. Но о ней — дело впереди. Чтобы понять тайну русского народа, его величие, нужно хорошо и глубоко узнать его прошлое: пашу историю, коренные узлы ее, трагические и творче¬ские эпохи, в которых завязывался русский характер.
+
Четыре эпохи влекут меня к изображению по тем же причинам: эпоха Ивана Грозного, Петра, гражданской войны 1918—1920 годов и наша — сегодняшняя — небывалая по размаху и значительности. Но о ней — дело впереди. Чтобы понять тайну русского народа, его величие, нужно хорошо и глубоко узнать его прошлое: пашу историю, коренные узлы ее, трагические и творческие эпохи, в которых завязывался русский характер.
  
Две или три попытки вернуться в тридцатых годах к театру были встре¬чены решительным отпором троцкиствующей части печати и РАППа. Только после роспуска РАППа, после очищения нашей общественной жизни от троц¬кистов и троцкиствующих, от всего, что ненавидело нашу родину и вредило ей, - я почувствовал, как расступилось вокруг меня враждебное окружение. Я смог отдать все силы, помимо литературной, также и общественной деятель¬ности. Я выступал пять раз за границей па антифашистских конгрессах. Был избран членом Ленсовета, затем депутатом Верховного Совета СССР, затем дей¬ствительным членом Академии паук СССР.
+
Две или три попытки вернуться в тридцатых годах к театру были встречены решительным отпором троцкиствующей части печати и РАППа. Только после роспуска РАППа, после очищения нашей общественной жизни от троцкистов и троцкиствующих, от всего, что ненавидело нашу родину и вредило ей, - я почувствовал, как расступилось вокруг меня враждебное окружение. Я смог отдать все силы, помимо литературной, также и общественной деятельности. Я выступал пять раз за границей па антифашистских конгрессах. Был избран членом Ленсовета, затем депутатом Верховного Совета СССР, затем действительным членом Академии паук СССР.
  
В 1935 году я начал повесть «Хлеб», которая является необходимым пере¬ходом между романами «13-й год» и задуманным в то время романом «Хмурое утро». «Хлеб» был закончен осенью 1937 года, Я слышал много упреков по по¬воду этой повести: в основном они сводились к тому, что она суха и «деловита». В оправдание могу сказать одно: «Хлеб» был попыткой обработки точного исто¬рического материала художественными средствами: отсюда несомненная свя¬занность фантазии. Но, быть может, когда-нибудь кому-нибудь такая попытка пригодятся. Я отстаиваю право писателя на опыт и па ошибки, с ним связан¬ные. К писательскому опыту нужно относиться с уважением, — без дерзаний нет искусства. Любопытно, что «Хлеб», так же как и «Петр», может быть даже в большем количестве, переведен почти на все языки мира.
+
В 1935 году я начал повесть «Хлеб», которая является необходимым переходом между романами «13-й год» и задуманным в то время романом «Хмурое утро». «Хлеб» был закончен осенью 1937 года, Я слышал много упреков по поводу этой повести: в основном они сводились к тому, что она суха и «деловита». В оправдание могу сказать одно: «Хлеб» был попыткой обработки точного исторического материала художественными средствами: отсюда несомненная связанность фантазии. Но, быть может, когда-нибудь кому-нибудь такая попытка пригодятся. Я отстаиваю право писателя на опыт и па ошибки, с ним связанные. К писательскому опыту нужно относиться с уважением, — без дерзаний нет искусства. Любопытно, что «Хлеб», так же как и «Петр», может быть даже в большем количестве, переведен почти на все языки мира.
  
 
Весной 1938 года я написал пьесу «Путь к победе» и осенью того же года — политический антифашистский памфлет «Чертов мост».
 
Весной 1938 года я написал пьесу «Путь к победе» и осенью того же года — политический антифашистский памфлет «Чертов мост».
  
Параллельно с этими литературными работами я готовлю для Детиздата пять томов русского фольклора. Я отказываюсь от переделки или переработки сказок. Сохраняя девственность изустного рассказа, я свожу варианты сказоч¬ного сюжета к одному сюжету — с сохранением всех особенностей народной речи, с очищением сюжета от тех деталей и наносов, которые произошли либо от механического добавления рассказчиком деталей из других сказок, либо от несовершенства рассказчика, либо от местных и нехарактерных особенностей речи.
+
Параллельно с этими литературными работами я готовлю для Детиздата пять томов русского фольклора. Я отказываюсь от переделки или переработки сказок. Сохраняя девственность изустного рассказа, я свожу варианты сказочного сюжета к одному сюжету — с сохранением всех особенностей народной речи, с очищением сюжета от тех деталей и наносов, которые произошли либо от механического добавления рассказчиком деталей из других сказок, либо от несовершенства рассказчика, либо от местных и нехарактерных особенностей речи.
  
В день начала войны — 22 июня 1941 года — я окончил роман «Хмурое утро». Готовя к печати всю трилогию, проредактировал первые две части этой эпопеи. Трилогия писалась на протяжении двадцати двух лет. Ее тема — возвращение домой, путь па родину. И то, что последние строки, последние стра¬ницы «Хмурого утра» дописывались в день, когда наша родина была в огне, убеждает меня в том, что путь этого романа — верный.
+
В день начала войны — 22 июня 1941 года — я окончил роман «Хмурое утро». Готовя к печати всю трилогию, проредактировал первые две части этой эпопеи. Трилогия писалась на протяжении двадцати двух лет. Ее тема — возвращение домой, путь па родину. И то, что последние строки, последние страницы «Хмурого утра» дописывались в день, когда наша родина была в огне, убеждает меня в том, что путь этого романа — верный.
  
Оглядываюсь сейчас на два страшных и опустошительных года войны и вижу, что только вера в неиссякаемые силы нашего народа, вера в правиль¬ность нашего исторического пути, тяжелого и трудного, справедливого и человеческого пути к великой жизни, только любовь к родине,  жаркая боль к ее страданиям, ненависть к врагу - дали силы для борьбы и для победы. Я верил с нашу победу даже в самые трудные дни октября — ноября 1941 года. И тогда в Зименках (недалеко от г. Горького, на берегу Волги) начал драматическую повесть «Иван Грозный». Она была моим ответом на унижения, которым нем¬цы подвергли мою родину. Я вызвал из небытия к жизни великую страстную русскую душу - Ивана Грозного, чтобы вооружить свою «рассвирепевшую совесть». Работая над пьесой, я продолжал публиковать статьи: из них наиболь¬ший резонанс получили: «Что мы защищаем», «Родина», «Кровь парода». Ста¬тьи, опубликованные в газетах за время войны, собраны в два сборника. Пер¬вую часть «Грозного», «Орел и Орлица», я закончил в феврале сорок второго года, вторую, «Трудные годы», — в апреле сорок третьего года. Помимо этого, были написаны «Рассказы Ивана Сударева» и другие...
+
Оглядываюсь сейчас на два страшных и опустошительных года войны и вижу, что только вера в неиссякаемые силы нашего народа, вера в правильность нашего исторического пути, тяжелого и трудного, справедливого и человеческого пути к великой жизни, толькол юбовь к родине,  жаркая боль к ее страданиям, ненависть к врагу - дали силы для борьбы и для победы. Я верил с нашу победу даже в самые трудные дни октября — ноября 1941 года. И тогда в Зименках (недалеко от г. Горького, на берегу Волги) начал драматическую повесть «Иван Грозный». Она была моим ответом на унижения, которым немцы подвергли мою родину. Я вызвал из небытия к жизни великую страстную русскую душу - Ивана Грозного, чтобы вооружить свою «рассвирепевшую совесть». Работая над пьесой, я продолжал публиковать статьи: из них наибольший резонанс получили: «Что мы защищаем», «Родина», «Кровь парода». Статьи, опубликованные в газетах за время войны, собраны в два сборника. Первую часть «Грозного», «Орел и Орлица», я закончил в феврале сорок второго года, вторую, «Трудные годы», — в апреле сорок третьего года. Помимо этого, были написаны «Рассказы Ивана Сударева» и другие...
  
 
1942-1943
 
1942-1943
  
 +
[[Категория:Время]]
  
[[Категория:Проект "Детство без границ"]]
+
[[Категория:3000 статей для Википедии]]

Текущая версия на 15:48, 14 февраля 2008

Я вырос на степном хуторе верстах в девяноста от Самары. Мой отец Николай Александрович Толстой — самарский помещик. Мать моя Александра Леонтьевна, урожденная Тургенева, двоюродная внучка Николая Ивановича Тургенева, ушла от моего отца, беременная мною. Ее второй муж, мой вотчим, Алексей Аполлонович Бостром был в то время членом земской управы и г. Николаевске (ныне Пугачевск).

Моя мать, уходя, оставила троих маленьких детей — Александра, Мстиславa и дочь Елизавету. Уходила она на тяжелую жизнь, — приходилось дорывать все связи не только в том дворянском обществе, которое ее окружало, но и семейные. Уход от мужа был преступлением, падением, она из порядочной женщины становилась в глазах общества женщиной неприличного поведения. Так на это смотрели все, включая ее отца Леонтия Борисовича Тургенева и мать Екатерину Александровну.

Не только большое чувство к А. А. Вострому заставило ее решиться па та¬кой трудный шаг в жизни, — моя мать была образованным для того времени? человеком и писательницей (роман «Неугомонное сердце» и повести «Захолустье», впоследствии ряд детских книг, из которых наиболее популярная. «Подружка»). Самарское общество восьмидесятых годов — до того времени, когда в Самаре появились сосланные марксисты, — представляло одну из самых угнетающих картин человеческого свинства. Богатые купцы-мукомолы,. купцы-скупщики дворянских имений, изнывающие от безделья и скуки, разоряющиеся помещик и - «степняки» и - общий фон — мещане, так ярко и с такой ненавистью изображенные Горьким...

Люди спивались и свинели в этом страшном, пыльном, некрасивом городе, окруженном мещанскими слободами... Когда там появился мелкопоместный помещик — Алексей Аполлонович Востром, молодой красавец, либерал, читатель книг, человек с «запросами», — перед моей матерью встал вопрос жизни и смерти: разлагаться в свинском болоте или уйти к высокой духовной и чистой жизни. И она ушла к новому мужу, к новой жизни — в Николаевск. Там моей мамой были написаны две повести «Захолустье».

Алексей Аполлонович, либерал и наследник «шестидесятников» (это понятие «шестидесятники» у нас в доме всегда произносилось, как священное, как самое высшее), не мог ужиться со степными помещиками в Николаевске, не был переизбран в управу и вернулся с моей мамой и мной (двухлетним ребенком) на свой хутор Сосновку.

Там прошло мое детство. Сад. Пруды, окруженные ветлами и заросшие камышом. Степная речонка Чагра. Товарищи — деревенские ребята. Верховые лошади. Ковыльные степи, где лишь курганы нарушали однообразную линию горизонта... Смены времен года, как огромные и всегда новые события. Все это и в особенности то, что я рос один, развивало мою мечтательность...

Когда наступала зима и сад и дом заваливало снегами, по ночам раздавался волчий вой. Когда ветер заводил песни в печных трубах в столовой, бедно обставленной штукатуренной комнате, зажигалась висячая лампа над круглым столом и вотчим обычно читал вслух Некрасова, Льва Толстого, Тургенева или что-нибудь из свежей книжки «Вестника Европы»...

Моя мать, слушая, вязала чулок. Я рисовал или раскрашивал... Никакие случайности не могли потревожить тишину этих вечеров в старом деревянном доме, где пахло жаром штукатуренных печей, топившихся кизяком или соло¬мой, и где по темным комнатам нужно было идти со свечой...

Детских книг я почти не читал, должно быть, у меня их и не было. Лю¬бимым писателем был Тургенев. Я начал его слушать в зимние вечера лет с семи. Потом — Лев Толстой, Некрасов, Пушкин. (К Достоевскому у нас относились с некоторым страхом, как «жестокому» писателю.)

Вотчим был воинствующим атеистом и материалистом. Он читал Бок ля, Спенсера, Огюста Конта и более всего на свете любил принципиальные споры. Это не мешало ему держать рабочих в полуразвалившейся людской с гнилым полом и таким множеством тараканов, что стены в ней шевелились, и кормить «людей» тухлой солониной.

Позднее, когда в Самару были сосланы марксисты, вотчим перезнакомился с ними и вел горячие дебаты, но «Капитала» не осилил и остался в общем при Конте и английских экономистах.

Матушка была тоже атеисткой, но, мне кажется, больше из принци¬пиальности, чем по существу. Матушка боялась смерти, любила помечтать и много писала. Но вотчим слишком жестоко гнул ее в сторону «идейности», и в ее пьесах, которые никогда не увидели сцены, учителя, деревенские акушерки и земские деятели произносили уж слишком «программные» монологи.

Лет с десяти я начал много читать — все тех же классиков. А года через три, когда меня с трудом (так как на вступительных экзаменах я получил почти круглую «двойку») поместили в сызранское реальное училище, я добрался в городской библиотеке до Жюля Верна, Фенимора Купера, Майн Рида и глотал их с упоением, хотя матушка и вотчим не одобрительно называли эта книжки дребеденью.

До поступления в сызранское реальное училище я учился дома: вотчим пз Самары привез учителя, семинариста Аркадии Ивановича Словоохотова, рябого, рыжего, как огонь, отличного человека, с которым мы жили душа в душу, по науками занимались без перегрузки. Словоохотова сменил один из высланных марксистов. Он прожил у пас зиму, скучал, занимаясь со много ал¬геброй, па принципиальные споры с вотчимом не слишком поддавался и весной уехал.

В одну из зим, — мне было лет десять, — матушка посоветовала мне напи¬сать рассказ. Она очень хотела, чтобы я стал писателем. Много вечеров я кор¬пел над приключениями мальчика Степки... Я ничего не помню из этого рассказа, кроме того, что снег под луной блестел, мне это понравилось. Рассказ про Степку вышел, очевидно, неудачным, — матушка меня больше не принуждала к творчеству.

До тринадцати лет, до поступления в реальное училище, я жил созерцательно-мечтательной жизнью. Конечно, это не мешало мне целыми днями про¬падать на сенокосе, на жнивье, на молотьбе, па реке с деревенскими мальчиками, зимою ходить к знакомым крестьянам слушать сказки, побасенки, песни, играть в карты: в носы, в короли, в СБОИ козыри, играть в бабки, па сугробах драться стенка па стенку, наряжаться на святках, скакать на необъезженных лошадях без узды и седла и т. д.

Глубокое впечатление, живущее во мне и но сей день, оставили три го¬лодных года, с 1891-го по 1893-й. Земля тогда лежала растрескавшаяся, зелень преждевременно увядала и облетала. Поля стояли желтыми, сожженными. На горизонте лежал тусклый вал мглы, сжигавшей все.

В деревнях крыши изб были оголены, солому с них скормили скотине, уцелевший истощенный скот подвязывался подпругами к перекладинам {к поветам)... В эти годы имение вотчима едва уцелело. И все же через несколько лет ему пришлось его продать... Вся Самарская губерния отходила к земельному магнату Шехобалову, скупившему все дворянские земли и бравшему с крестьян цепы за годовую аренду, какие ему заблагорассуживались.

В 1897 году мы навсегда покинули Сосновку, купленную «почтарем» — кулаком, знаменитым тем, что он начал свое кулацкое благосостояние, ловко ограбив почту и спрятав на десять лет (до срока давности) ограбленные деньги. Мы переехали в Самару, в собственный дом на Саратовской улице, купленный вотчимом на остатки от уплаты долгов по закладным и векселям.

В 1901 году я окончил реальное училище в Самаре и поехал в Петербург, чтобы готовиться к конкурсным экзаменам. Я поступил в подготовительную школу к С. Войтияскому (в Териоках). Сдал конкурсный экзамен в Технологический институт и поступил на механическое отделение.

Первые литературные опыты я отношу к шестнадцатилетнему возрасту,— это были стихи — беспомощное подражание Некрасову и Надсону. Не могу вспомнить, что меня побуждало к их писанию — должно быть беспредметная мечтательность, не находившая формы. Стишки были серые, и я бросил корпеть над ними.

Но все же меня снова и снова тянуло к какому-то не оформленному еще процессу созидания. Я любил тетради, чернила, перья... Уже будучи студентом, неоднократно возвращался к опытам писания, по это были начала чего-то, не могущего ни оформиться, ни завершиться...

Я рано женился - девятнадцати лет, - на студентке-медичке, и мы прожили вместе обычной студенческой рабочей жизнью до конца 1906 года. Как все, я участвовал в студенческих волнениях и забастовках, состоял в социал-демократической фракции и в столовой комиссии Технологического института. В 1903 году у Казанского собора во время демонстрации едва не был убит брошенным булыжником, — меня спасла книга, засунутая па груди за шинель.

Когда были закрыты высшие учебные заведения, в 1905 году, я уехал в Дрезден, где в Политехникуме пробыл один год. Там снова начал писать стихи, — это были и революционные (какие писал тогда Тан-Богораз и даже молодой Бальмонт), и лирические опыты. Летом 1900 года, вернувшись в Самару, я показал их моей матери. Она с грустью сказала, что все это очень серо. Тетради этой не сохранилось.

Каждой эпохе соответствует своя форма, в которую укладываются думы, ощущения и страсти. Этой новой формы у меня по было, создать ее я еще не умел.

Летом 1906 года умерла от менингита моя мать Александра Леонтьевна. Я уехал в Петербург, чтобы продолжать учение в Технологическом институте.

Начиналась эпоха реакции, и с нею вместе на сцену к огням рампы выходят символисты.

С их творчеством - Вячеслав Иванов, Бальмонт, Белый - впервые меня познакомил чиновник министерства путей сообщения и яхтсмен Константин Петрович Фан дер Флит, чудак и фантазер. По ночам у себя в мансарде на Васильевском острове, при свете керосиновой лампы, оп читал мне стихи символистов и говорил о них с неподражаемым жаром фантазии.

Тогда же, - весною 1907 года, - я написал первую книжку «декадентских» стихов. Это была подражательная, наивная и плохая книжка. Но сто для са¬мого себя и я проложил путь к осознанию современной формы поэзии. Уже через год была написана вторая книжка стихов — «За синими реками». От нее я не отказываюсь и по сей день. «За синими реками» — это результат моего первого знакомства с русским фольклором, русским народным творчеством.

Тогда же я начал свои первые опыты прозы - «Сорочьи сказки». В них я пытался в сказочной форме выразить свои детские впечатления. По более совершенно это удалось мне сделать много пет спустя в повести «Детство Ни¬киты».

Близостью к поэту и переводчику М. Волошину я обязан началом моей новеллистической работы. Летом 1909 года я слушал, как Волошин читал свои переводы из Анри де Репье. Меня поразила чеканка образов. Символисты с их исканием формы и такие эстеты, как Репье, дали мне начатки того, чего у меня тогда не было и без чего невозможно творчество: формы и техники.

Осень 1909 года я написал первую повесть «Неделя в Тургеневе» — одну из тех, которые впоследствии вошли в книгу «Заволжье», а еще позднее — расширенный том «Под старыми липами», — книгу об эпигонах дворянского быта топ части помещиков, которые перемалывались новыми земельными магнатами — Шехобаловыми. Крепко сидящее на земле дворянство, — перешедшее к интенсивным формам хозяйства,— в моей книжке не затронуто, я не знал его.

Затем следуют два романа: «Хромой барин» и «Чудаки», на этом оканчи¬вается мой первый период повествовательного искусства, связанный с той средой, которая окружала меня в юности.

Я исчерпал тему воспоминаний и вплотную подошел к современности. И тут я потерпел крах. Повести и рассказы о современности были неудачны, не типичны. Теперь я понимаю причину этого. Я продолжал жить в кругу символистов, реакционное искусство которых не принимало современности, бурно и грозно закипавшей навстречу революции.

Символисты уходили в абстракцию, в мистику, рассаживались по «башням из слоновой кости», где намеревались переждать то, что надвигалось.

Я любил жизнь, всем своим темпераментом противился абстракции, идеалистическим мировоззрениям. То, что мне было полезно в 1910 году, вредило и тормозило в 1913-м.

Я отлично понимал, что так быть дальше нельзя. Я всегда много работал, теперь работал еще упорнее, но результаты были плачевны: я не видел подлинной жизни страны и народа.

Началась война. Как военный корреспондент («Русские ведомости») я был на фронтах, был в Англии и Франции (1916 г.). Книгу очерков о войне я давно уже не переиздаю: царская цензура не позволила мне во всю силу сказать то, что я увидел и перечувствовал. Лишь несколько рассказов того времени вошло в собрание моих сочинений.

Но я увидел подлинную жизнь, я принял в ней участие, содрав с себя наглухо застегнутый, черный сюртук символистов. Я увидел русский народ.

С первых же месяцев февральской революции я обратился к теме Петра Великого. Должно быть, скорее инстинктом художника, чем сознательно, я искал в этой теме разгадки русского народа и русской государственности. В новой работе мне много помог покойный историк В.В. Каллаш. Он познакомил меня и архивами, с актами Тайной канцелярии и Преображенского приказа, так называемыми делами «Слова и дела». Передо мной во всем блеске, во всей гениальной силе раскрылось сокровище русского языка. Я, наконец, понял тайну построения художественной фразы: ее форма обусловлена внутренним состоянием рассказчика, повествователя, за которым следует движение, жест и, наконец, глагол, речь, где выбор слов и расстановка их адекватны жесту.

К первым дням войны я отношу начало моей театральной работы как драматурга. До этого — в 1913 году — я написал и поставил в Московском Малой театре комедию «Насильники»... Она вызвала страстную реакцию части зрителей и вскоре была запрещена директором императорских театров.

С четырнадцатого по семнадцатый годы я написал и поставил пять комедий: «Выстрел», «Нечистая сила», «Касатка», «Ракета» и «Горький цвет».

С Октябрьской революции я снова возвращаюсь к прозе и осуществляю первый набросок: «День Петра», пишу повесть «Милосердия!», являющуюся первым опытом критики российской либеральной интеллигенции в свете октябрьского зарева.

Осенью восемнадцатого года я с семьей уезжаю на Украину, зимую в Одессе, где пишу комедию «Любовь — книга золотая» и повесть «Калиостро». Из Одессы уезжаю вместе с семьей в Париж. И там, в июле 1919 года, начинаю эпопею «Хождение по мукам».

Жизнь в эмиграции была самым тяжелым периодом моей жизни. Там я понял, что значит быть парием, человеком, оторванным от родины, невесомым, бесплодным, ненужным никому, пи при каких обстоятельствах.

Я с жаром писал роман «Хождение по мукам» (первая часть «Сестры»), повесть «Детство Никиты» и начал большую работу, затянувшуюся на несколько лет: переработку заново всего ценного, что было мной до сих пор написано...

Осенью 1921 года я перекочевал в Берлин и вошел в сменовеховскую груп¬пу «Накануне». Этим сразу же порвались все связи с писателями - эмигрантами. Бывшие друзья «надели по мне траур». В 1922 году весной в Берлин приехал из Советской России Алексей Максимович Пешков, и между нами установились дружеские отношения.

За берлинский период были написаны: роман «Аэлита», повести «Черная пятница», «Убийство Антуана Риво» и «Рукопись, найденная под кроватью» — наиболее из всех этих вещей значительная по тематике. Там же я окончательно доработал повесть «Детство Никиты» и «Хождение по мукам».

Весной 1922 года в ответ на проклятия, сыпавшиеся из Парижа, я опубликовал «Письмо Чайковскому» (перепечатанное в «Известиях») и уехал с семьей в Советскую Россию.

Началом работы по возвращении па родину были две вещи: повесть «Ибикус» и небольшая повесть «Голубые города», написанная после поездки на Украину (не считая нескольких менее значительных рассказов).

«Письмо Чайковскому», продиктованное любовью к родине и желанием отдать свои силы родине и ее строительству, было моим паспортом, неприемлемым для троцкистов, для леваческих групп, примыкающих к ним, и впоследствии для многих из руководителей РАППа.

С 1924 года я возвращаюсь к театру: комедия «Изгнание блудного беса», пьесы «Заговор императрицы» и «Азеф», театральные переработки: «Бунт машин» и «Делец» (по Газенклеверу).

Рапповское давление на меня усиливалось с каждым годом и, наконец, приняло такие формы, что я вынужден был на несколько лет оставить работу драматурга.

В 1926 году я написал роман «Гиперболоид инженера Гарина» и через год начал вторую часть «Хождения по мукам» — роман «18-й год».

В то же время я не прекращал переделку и переработку всего ранее написанного мною.

В 1929 году я вернулся к теме Петра в пьесе «На дыбе», где не совсем освободился от некоторых «традиционных» тенденций и обрисовке эпохи. В 1934 году пьеса была мною коренным образом переработана (постановка Александрийского театра) и в 1937 году — в третий раз, уже окончательна (новая постановка Александрийского театра).

В 1930 году я написал первую часть романа «Петр I». Через полтора года — роман-памфлет «Черное золото», который в 1938 году был переработан мной и опубликован под названием «Эмигранты». Вторую часть «Петра» я закончил в 1934 году.

Обе опубликованные части «Петра» — лишь вступление к третьему роману, к работе над которым я уже приступил (осенью 1943 года).

Что привело меня к эпопее «Петр I»? Неверно, что я избрал ту эпоху для проекции современности. Меня увлекало ощущение полноты «непричесанной» и творческой силы той жизни, когда с особенной яркостью раскрывался русский характер.

Четыре эпохи влекут меня к изображению по тем же причинам: эпоха Ивана Грозного, Петра, гражданской войны 1918—1920 годов и наша — сегодняшняя — небывалая по размаху и значительности. Но о ней — дело впереди. Чтобы понять тайну русского народа, его величие, нужно хорошо и глубоко узнать его прошлое: пашу историю, коренные узлы ее, трагические и творческие эпохи, в которых завязывался русский характер.

Две или три попытки вернуться в тридцатых годах к театру были встречены решительным отпором троцкиствующей части печати и РАППа. Только после роспуска РАППа, после очищения нашей общественной жизни от троцкистов и троцкиствующих, от всего, что ненавидело нашу родину и вредило ей, - я почувствовал, как расступилось вокруг меня враждебное окружение. Я смог отдать все силы, помимо литературной, также и общественной деятельности. Я выступал пять раз за границей па антифашистских конгрессах. Был избран членом Ленсовета, затем депутатом Верховного Совета СССР, затем действительным членом Академии паук СССР.

В 1935 году я начал повесть «Хлеб», которая является необходимым переходом между романами «13-й год» и задуманным в то время романом «Хмурое утро». «Хлеб» был закончен осенью 1937 года, Я слышал много упреков по поводу этой повести: в основном они сводились к тому, что она суха и «деловита». В оправдание могу сказать одно: «Хлеб» был попыткой обработки точного исторического материала художественными средствами: отсюда несомненная связанность фантазии. Но, быть может, когда-нибудь кому-нибудь такая попытка пригодятся. Я отстаиваю право писателя на опыт и па ошибки, с ним связанные. К писательскому опыту нужно относиться с уважением, — без дерзаний нет искусства. Любопытно, что «Хлеб», так же как и «Петр», может быть даже в большем количестве, переведен почти на все языки мира.

Весной 1938 года я написал пьесу «Путь к победе» и осенью того же года — политический антифашистский памфлет «Чертов мост».

Параллельно с этими литературными работами я готовлю для Детиздата пять томов русского фольклора. Я отказываюсь от переделки или переработки сказок. Сохраняя девственность изустного рассказа, я свожу варианты сказочного сюжета к одному сюжету — с сохранением всех особенностей народной речи, с очищением сюжета от тех деталей и наносов, которые произошли либо от механического добавления рассказчиком деталей из других сказок, либо от несовершенства рассказчика, либо от местных и нехарактерных особенностей речи.

В день начала войны — 22 июня 1941 года — я окончил роман «Хмурое утро». Готовя к печати всю трилогию, проредактировал первые две части этой эпопеи. Трилогия писалась на протяжении двадцати двух лет. Ее тема — возвращение домой, путь па родину. И то, что последние строки, последние страницы «Хмурого утра» дописывались в день, когда наша родина была в огне, убеждает меня в том, что путь этого романа — верный.

Оглядываюсь сейчас на два страшных и опустошительных года войны и вижу, что только вера в неиссякаемые силы нашего народа, вера в правильность нашего исторического пути, тяжелого и трудного, справедливого и человеческого пути к великой жизни, толькол юбовь к родине, жаркая боль к ее страданиям, ненависть к врагу - дали силы для борьбы и для победы. Я верил с нашу победу даже в самые трудные дни октября — ноября 1941 года. И тогда в Зименках (недалеко от г. Горького, на берегу Волги) начал драматическую повесть «Иван Грозный». Она была моим ответом на унижения, которым немцы подвергли мою родину. Я вызвал из небытия к жизни великую страстную русскую душу - Ивана Грозного, чтобы вооружить свою «рассвирепевшую совесть». Работая над пьесой, я продолжал публиковать статьи: из них наибольший резонанс получили: «Что мы защищаем», «Родина», «Кровь парода». Статьи, опубликованные в газетах за время войны, собраны в два сборника. Первую часть «Грозного», «Орел и Орлица», я закончил в феврале сорок второго года, вторую, «Трудные годы», — в апреле сорок третьего года. Помимо этого, были написаны «Рассказы Ивана Сударева» и другие...

1942-1943

Личные инструменты
наши друзья
http://аудиохрестоматия.рф/